АВТОБИОГРАФИЯ
Из тех диггеров, что ночами ковыряют дыры в небесах в надежде найти новый ход, он не был первым. Лишь поздней осенью, да в ясные морозные ночи февраля, восстанавливая мозг, разрушенный летним зноем и чудесами, он приоткрывал Орионову дверь – и кто знает, что видел? – возвращаясь, засыпал, чтоб все забыть к утру. Сон не был мятежен. Помнил, что встретил ее ведьмою, смеявшейся на фоне звезд над его запыхавшимся видом, пока он карабкался в негнущемся толстом тулупе, цепляясь за глыбы черных дыр, – замерзшие кристаллы пота искрились по ее нагому телу, с волосами плетясь в узор неведомых букв, что таяли под взглядом на ее кольце. Она говорила кровью аристократов – голубую, ее плохо видно на бумаге. Он больше молчал, недолюбливая этих снобов, и если ему приходилось что-то молвить, слово отделялось от губ куском запекшейся руды, и его бледное лицо полуночника от этого бледнело все боле.
Вечером золотой осени ее черные волосы и очи рассыпались над ним граем ворон и галок. Тогда он ловил их сетями, бил палками, и заманивал на землю, и топтал и губил. Под ногами перья стаи мешались с осколками листопада, и это золото и чернь до срока скрыл с глаз первый снег дня Покрова Богородицы. Когда пороша сошла, в длинном коридоре с безумным потолком, где место людям в черном и вороньем, он увидел нечто ангельское, где не было золота, лишь снег. От этого снега он слег, покуда луна не состарилась наполовину. Из-за запертых дверей в студеный день кто-то повторял: «Убей, или будь убитым».
На следующее утро, родившись второй раз, он сменил имя.
Отмерив дважды по тринадцать лун, он учуял смысл слов Книги, которые услышит нескоро (ибо многие слова, нас настигая, разгоняются настолько, что осознаем мы их позже, чем понимаем): «Всему свое время: время ставить многоточие, и время ставить точку». Выбрав то время, чей ход медленней нашего, так что все новое, даже Новый год, успевает немного состариться, он принес в дом церковного вина.
Легкоструйное, лилось оно долго…
Флейта Jethro Tull’a правила свечами…
Кто-то бродил меж клубов чистослезной Mary…
Он глядел на ее отражение над правым плечом в огромном зеркале, с тем, чтобы оставить ее, и Луну, и воды по ту сторону стекла с последним глотком Кагора. Последнее, что он слышал – «Я – ворона…» Кто знает, может, по сей день она там?
… «многоточия оканчиваются точкой, - писал он, выжимая голубую кровь из чести, - частые точки превращаются в многоточия»; выметая сор с порога, за дверью встречал ее; и дорога, выйдя на которую, он стряхивал с ног пыль этого города, превращалась в кольцо, пусть с разрывом, но с разрывом в ее доме; он помнил каждый ее шаг в час, когда она уходила, и лишь его шаги пытались лгать, но тропы были одни, и лжи не удавалось уйти далеко от правды, а радости – от сомнения. Он не был ястребом, чтоб гнаться за птицей, выпущенной из клетки, но птица возвращалась, неся в клюве шапочку с буквой «М».
Запивая водкой, на дне которой полоскалось рваное кольцо, переместившееся с левой руки на правую, фразу «Каждый – сам кузнец своего ада», он бежал туда, где черед ему быть убитым, но смерть, отразившись в кухонных ножах, руках и чьих-то жабьих глазах, прошла мимо.
Время, отяжелев под грузом дел, в которых он ленился каяться, рвалось; в этих кусках происходило многое, но ничего не свершалось. Собака подвывала во сне, покуда он читал мозаику, ощущая, что кто-то смотрит об этом фильм, через плечо заглядывая в его книгу, тщетно пытаясь его мыслями выстроить фабулу из обгрызенных дней и часов. Страшась как того, что на последней странице эта мозаика не сложится в картинку, так и того, что в ней может явиться, он минута за минутой грыз чуждый ему язык, и смальта впивалась в мозг медленным ядом, обрамляя свидания, мимолетные, как галлюцинации, и прощания, долгие, как тающее масло.
Кусок времени поскользнулся в календаре, как ботинки на гололеде, теряя, подобно арифметике, где даже число лишь отдаленно напоминало якобы равное ему другое, свой смысл. День стал проживаться наискосок, и, чему место в одну ночь, перемещалось в иную, бесконечно длинную, как глиняная лента, что получалась бы из всех живших и живущих Адамов. Это рождало мятежи, никто в доме не находил покоя, обрывая что-то важное прежде, чем оно достигнет языка, и единственное, что еще могло двигаться, – ноги – желали дорог, и топливом желанию было счастье. Сгорая, оно пожирало теплый покой, так что начали застывать даже эти чернила, покуда пыль не покрыла их инеем. Но они еще ждут, пока мозаика…
Часть 2.
…как мгновения, запечатанные в бумагу, рискуют стать вечными, так и Вечность, разложенная на листах, распадается в своих мгновениях. И ненавязчивое сочувствие пророков не в силах было увидеть негодование ветра, переметающего камни через дорогу, и смех карлика, и дождь, полосующий вечный гранит… И для его попутчика приостановилось время в кругах от капель на снежной луже глухой карельской станции, приостановилось ровно на столько, чтоб она успела задать вопрос: «Господи, что же творится в ваших головах!?..», и двинулось, помчалось грохотом колес, креозотом, плечевыми, дизелями, резиновым запахом и свистом метро, и бессильными в переходах, и черными кошками в колодцах дворов, и синими метелями, и провинциальными врачами при всех 27-и видах правления… И голос Её ласково молчал на том конце мира, и был гневен ветер и метал камни, и жег письма на крышах, и безучастны были пророки, но в тот миг он сам стал – пророком ли, творцом ли? – кем? : и первая зелень горной степи пробивалась под лазурью небосвода, и Вечное Синее Небо улыбалось ему, и он, у угловатого камня, тихо ждал Его, своей жизнью даря радость шакалу, даря пищу траве… И другой ветер вихрил мусор по тротуару, и пуста была их встреча, и иной – средь красного и в черноте, высоко от земли, но еще дальше от Неба… И рубинами заблестит её тело, но будет поздно – серебро крови давно уже переплавилось в золото самой ходовой пробы, и уже дрожали рельсы под нервным перебором колес на той, давно забытой станции. Но как есть место, приходя в которое, попадаешь в день его рождения, так есть и время в году, когда оказываешься на его могиле… В тот час, где собрались дюжина дюжин, напомнив ему о его же проклятьях и о проклятии его, он закрыл веки для этого мира, но еще долгие 12 лет плоть его и кровь возлагала прохладные пальцы…
Но пока… Пока метался ветер, и чужой город всеми огнями и шинами и гулом и скрипом и тишиной вопил ему: «Crazy!», и то, что разбросано, собиралось в курганы, и он соглашался: «Crazy?», и кирпич сек осколками, и кто-то, мелкий, шептал: «крови, крови…»
В тот час он спросил её: «Пойдешь со мной в Мекку?» - «Далеко ли это?» - но пошла. Он оглядывался: Она шла, без стона, боли на лице, и душист зноем обволакивал их воздух, и молчали птицы, и гудели оводы, и серые тени бродили по лесу, и бросались в огонь – от отчаянья ль? – шайтаны, и облака рушились в ущелья, и было их Трое во всем полыхающем мире: он, Она и Бог Дорог; Он вил их пути и завязывал узлы, Он открывал одни двери и закрывал другие, Он чужим поил сердца, Он превращал друзей в врагов. А он… он каждый шаг шел на коленях, ибо как же еще можно идти, он каждый миг падал ниц, ибо как же еще дожить до следующего, он каждый вдох и каждый сон повторял: «Господи, Господи, Сильный Ты, Вечен Ты, Силен Ты, Мощь Твоя в камнях Твоих, пусти, прими, пропусти, прости, прими…» Ибо «каждый день может стать последним, а может стать прожитым»… - а как же иначе?!! Отец Велик – так пусть Он Будет Милосерден!..
Были и другие времена, когда он отражался в безумных пилигримах, и они погибали, когда он смеялся, обнажив клыки, мерзости, и она процветала… Были холода, шквалы, пыль, офисы, и он пробовал на вкус чужие жизни – их вкус был интересен… Но все пути устают от своей прямизны, и широким вратам порой хочется стать калиткой в уютный сад, и каждый дворец мечтает, чтоб его любили, как любит бедняк свою хижину… И камни, разбросанные в снежном поле на 12 часов света, убивая веру, собирались в ином месте, и зерна, взошедшие здесь, ждали, когда же их посеют на залежавшемся пару.
И когда он уже почти знал, когда простил, когда…
Тогда повеяло из окна, тогда, мягко ступая, вошел Он, и показал ему тех, кого он никогда не знал, и Напомнил ему то, что он отчаялся уж вспомнить, и указал на Дверь, на рельсы, на стрелку и на Ту, о ком гневался ветер.
|
